Черный Шут
шутный чорт
Всю территорию лагеря покрывали заросли шиповника, упорядоченные неловкими мазками, текущие вдоль и поперек полосы. Зона для маленьких детей была опоясана забором, с внутренней стороны которого находился целый лабиринт из цветущих кустов. В силу того, что обитатели были крохотными, лазать там не представляло нам никакого труда. Более того, мы устраивали тайные логова, войны, шпионские страсти и просто хотели к маме. Эти лабиринты были столь длинные, что можно было бежать по ним минут двадцать, если захочешь добраться до конца (это время высчитано из умножения длины ножек на отвлекающие моменты, делить на битые коленки). Кое-где внутренние полянки были побольше, на одной из таких рос дуб; коренастый, с тяжелыми ветками, как будто хотевшими устало опуститься на землю, на которых мы и висели как обезьянки, осматривая окрестности. К третьей смене шиповник отцветал и обращался в усыпанный красными плодами куст. Из этих плодов, с помощью грамотной терки об асфальт, можно было соорудить себе десятки колец. Эти экологичные украшения, на минуточку, чудовищно раздражали пальцы, отчего мы время от времени их снимали, истово расчесывали руку. И надевали обратно. Это же красиво. Мы полностью пропахли этим шиповником – его иголки оставляли мелкие дырочки в нашей одежде, листья постоянно забивались в волосы, наши руки были в соке плодов, и если спрашивать меня о моей первой ассоциации с детством, то это будет именно шиповник. И зуд.
Помнится, Аркаша, очаровательный четырехглазый, пухлый еврейский мальчик, оказавшийся чрезвычайно умным, юморным типом, имел большой успех у нас – пятилетних женщин. Безусловно, эти качества привлекают в любом возрасте. Особенно при наличии в карманах безграничного запаса конфет. Если вы были в детском лагере, то вы знаете, что желание конфет не имеет конца, а одной запеканкой и йогуртом сыт не будешь. Поэтому мы, падкие на его искрометные шутки, пухлые губы и «Раковые шейки», беспрестанно ухлестывали за ним, почему-то думая, что каждая из нас – единственная. Пока, в тех же кустах шиповника, мы не вывели его на чистую воду. Нас оказалось аж четверо – юных фей, всех цветов и мастей, которых ловелас Аркаша целовал по кустам. Мы решили довести дело до суда и, взяв любовничка за воротник, потащились в дом его родителей. Наличие в лагере мамы, безусловно, было непозволительной роскошью (как и его дьявольские конфеты), но дети обслуживающего персонала имели честь жить с ними в отдельных домах, днем пребывая с обществом, а ночью под крылом.

Отдельно хочу сказать о домах. Лагерь был построен советскими активистами ровнехонько на финском поселении, причем достаточно старом, судя по надгробным камням, которые мы находили за территорией. Например, дом, где мы плели фенечки, жгли по дереву и рисовали, стоял на фундаменте бывшего небольшого замка, с которого снесли верхушку и усадили вместо нее стеклянную коробку. Место, где жил Аркаша, тоже было таким распотрошенным памятником. Но, слава лени рабочих, его почти не разнесли, лишь добавили невнятные деревянные конструкции в обвалившиеся камни. Дом выглядел как из сказки, и если подбегать к нему вечером, на закате, то казалось, что из него вот-вот выглянет Баба Яга и съест тебя. Так и было, как рассказывали те, кого съели.
Когда мы приволокли злополучного Аркашу, выглянула только его мать, измученная старшим отрядом, самим Аркадием и плотным слоем комаров в воздухе. Точнее – малым содержанием воздуха в комарах. Под Санкт-Петербургом, если ты хочешь провести все лето в лесу, будь готов перестать воспринимать этих летучих тварей и думай только о конфетах или сойдешь с ума.
Мы выложили родителю всю подноготную, и пусть она заставит Аркашу кого-нибудь из нас, черт побери, выбрать, а не компостировать нам мозг! Да, примерно такими словами, а Леночка даже заплакала.
- Ну, Аркаша, будь взрослым и скажи девочкам кого ты больше любишь и на ком собираешься жениться.
Аркаша был смышленым парнем и высказал свое мнение о том, что по достижению нужного возраста он радостно женится на всех нас, потому как мы представители всех классов девочек: «черная, белая, рыжая и Алёна».
Соперницы успокоились, получили дозу «Раковых шеек» и отбыли на ужин. Я же долго стояла и думала. Украдкой выбравшись за территорию (благо каждый настоящий поселенец лагеря знал тайные ходы наружу, но не всем хватало смелости), я добежала до поляны с камнями, где я обычно плясала в одиночестве, и сидела, уставившись в заросшее васильками и колокольчиками поле. Мама потом рассказала мне, что это вообще-то кладбище этих финских чудаков, а может и не финских, но точно оно. Я решила, что викингов с большими рогами. Много лет спустя оказалось, что у викингов не было рогов, да и сами-то викинги потеряли былой лоск, как и всякий, с кого сдирают красивую шляпу.
Я сидела на камне и очень долго думала, пока мне не захотелось спать, и мною было решено сбежать от этого жестокого мира в лес и заночевать там. Так я нашла свой первый труп. То есть не совсем мой, но раз я его нашла первая, я решила оставить его себе.
Вернувшись-таки в лагерь и выспавшись, утром я повела девочек смотреть на мою находку и тыкать его палочкой. К слову, труп уже покрывала паутина, и он был какой-то высохший, как будто выпитый, и товаркам не понравился. Они даже начали кричать, пищать, вырываться, когда я их палочками оттесняла к телу. Девочки убежали и нажаловались на меня вожатой.
- А Алёна, а Алёна! Она где-то украла мертвого дядю и всех пугает! – кричали девочки уставшему руководству, а потом орало оно же моей маме в трубку, которая привыкла, что каждую неделю звонят с чем-то подобным, и спокойно попросила следить лучше за трупами, раз пятилетний ребенок может их свободно красть.
Меня отстранили от полдника.
Да и от трупа, впрочем, тоже. Аркаше запретили со мной общаться. Поток конфет и поцелуев в шиповнике наткнулся на непреодолимые препятствия, и тогда впервые я поняла, что с мужчинами что-то не так.


Детский лагерь был для меня очень большим и важным пластом жизни. С года меня отправляли на лето туда, а потом в Воронеж для полировки. И так до пятнадцати лет. И, скажу вам, это были замечательные деньки. Когда мне было лет семь-восемь, и я как раз собиралась на тамошнюю дискотеку, в чудесной юбке, похожей на одеяние менестрелей, не способных различать цвета (мне ее мама сшила), я впервые познакомилась с песнями Бориса Гребенщикова, «Алисы», Нау и прочих замечательных тварей, случайно открыв не ту дверь и зайдя в тайное убежище вожатых, распивающих коньяк, поющих под гитару и просматривающих музыкальное видео в каморке под клубом. Гнать меня не стали, наливать тоже, но посидеть в уголке и послушать и посмотреть дали. Возможно, моя фееричная, вне всяких рамок сознания и чуждая гравитации юбка сыграла свое дело. Вышла я оттуда с полностью перекореженным мозгом и побежала перечитывать свои стихи. Писала я их лет с пяти, как полоумная, потому что меня никто не контролировал, что очень пагубно сказалось на моей печени. Так вот, мои стихи были совсем не такими, как у Бориса Гребенщикова, например, и меня это жутко раздражало. Я начинала все рвать и метать, просила выдать мне бумагу и перо, материлась, и снова звонили маме из-за того, что я ору в тихий час «Аквариум» и юбка у меня уж очень подозрительная.
В тихий час вообще можно многое успеть. Чуть-чуть повзрослев, лет в двенадцать, за это время я успела проколоть себе три дырки в ухе и пробить губу. Это здорово подняло меня по социальной лестнице, и ко мне прикрепилось прозвище «наркоманка», хотя никаких мотивов для этого, кроме юбки, не было. Я даже не могла объяснить, почему меня так зовут, заезжим красавцам. К нам часто приезжали ребята из других стран. Набор стран был несколько неожиданным – Финляндия, Грузия, Австралия. Добрые товарищи сразу переводили мое нелепое прозвище и на меня осуждающе смотрели, а я что? Эта чертова юбка (а мама расшила ее мне, чтобы я могла долго носить это средство массового поражения) - все оправдания были мелкими и нелепыми.
Финны и австралийцы были слишком спокойные и не шибко симпатичные, а вот грузинские мальчики – это действительно было как обухом по голове. К нам приезжали мальчики-спортсмены, заниматься, дышать воздухом и соблюдать режим. Они были так непередаваемо красивы, почему-то рыжие с голубыми глазами, вовсе не с огромными носами, как обычно бывает, а с аккуратными профилями, со светлой кожей и чудовищно притягательные. Я, разумеется, выбрала себе самого красивого, который, к сожалению, говорил по-русски не очень хорошо, но его веснушки, голос, фигура заставляли меня говорить на своем языке еще хуже, чем он. Августовской ночью он пришел ко мне под окно, я вылезла, и мы до утра сидели на скамеечке перед черным лесом и смотрели на небо, с которого постоянно (что характерно для этого августа) падали звезды. Моя голова лежала у него на коленях, мы перебрасывались каким-то бессмысленными фразами влюбленных и не владеющих русским языком людей. Время от времени он целовал меня и уточнял, буду ли я ему звонить, выйду ли я за него замуж, когда вырасту. Я смеялась. Потом, конечно, моей маме позвонили и сказали, что я шляюсь с мужиками в лесу, вымогаю у них телефоны и совершенно не говорю по-русски! Номер у меня отобрали, мы с ним, конечно, так никогда и не увиделись больше.
Вообще на фоне этих золотоголовых атлетов русские мальчики здорово проигрывали. Когда в июле сообщалось, что приезжают грузинские футболисты, все наши юноши входили в состояние депрессии. Было модно даже резать вены стеклышком, но только так, чтобы не шла сильно кровь и не умереть. Их можно понять – жить в постоянном грохоте наших челюстей, каждый раз, когда мимо с тренировки бежали эти аполлоны.
Чем больше я читала, тем сложнее мне было общаться со сверстниками. К 12-13 годам пропасть между мной и окружающим миром достигла апогея, я решила отказаться раз и навсегда от мужчин, потому что они глупые и перейти только на книжки. Но судьба-злодейка постоянно приставляла ко мне немого обожателя, с которым я совершенно не знала что делать. Вот, например: на обходе из моего шкафа вывалились два сборника научной фантастики, когда случайно мимо проходил сын воспитательницы, схватил книги, начитался и влюбился в меня по уши, видимо, руководствуясь моей любовью к бластерам и человекоподобным роботам. В целом, он был очень умный и интересный мальчик, но я уже была в состоянии «умнее всех» и лишь изредка позволяла ему поцеловать меня в щеку и слегка приобнять в танце. Пожалуй, он был редким мальчиком, с которым было действительно интересно поговорить, пошутить, и даже по приезду в Санкт-Петербург он звонил мне регулярно и играл на флейте. А меня тошнило.
Мне кажется, я была такая смешная.
Примерно такая же, как сейчас, только чуть меньше ростом и с натуральным цветом волос, который мало кто помнит, но все еще обсуждают у меня на кухне.
Я почти всегда была объектом для шуток, но почему-то вхожа в популярные тусовки, любима и обласкана. Вообще мое прозвище «наркоманка» сыграло хорошую роль – по крайней мере, мне не приходилось отчитываться за свое поведение.
Однажды, когда мы с девочками вызывали дух Виктора Цоя, гадальная игла как будто случайно прошла мою руку насквозь. Крика было. Товарки мои заорали и убежали, я вынула из себя остатки нитки и очень удивлялась, что здоровенная игла оставила просто дырку без единой капли крови.
- У тебя что, кровь никогда не идет? – со священным ужасом интересовались потом девочки.
Да, никогда. Отчего не соврать? Жаль, моя загадочная дымка рассеялась, когда я навернулась во время пробежки в овраг и меня разметало по закоулочком. Как ни странно, овраг потом не нашли, но и маме звонить не стали.
Вообще, лагерь создан для людей с очень крепкой психикой. Дети, растущие без телевизора и прочих благ, страдают в разговорном жанре – мы любили пересказывать друг другу ужастики, добавляя от себя страшные подробности. Я потом, разумеется, не могла уснуть, слышала, как ходят под окном большие неведомые звери и страшные лепреконы, хотя теперь я понимаю, что вожатые ходили друг к другу выпивать и сильно шатались. Не могу забыть, как перед сном добрая воспитательница читала нам Стивена Кинга или просто сборник леденящих кровь историй. По два рассказа за вечер. Я молила Бога, чтобы заснуть до второй истории, но у меня ни разу это не вышло. Один раз читать для всех пришлось мне, так как я сумела отличиться в театральном кружке, и я придумала другой конец страшной истории, и хоть одну ночь все заснули не стуча зубами. Кроме меня, конечно, я же знала конец.

В свой последний приезд в этот райский уголок я познакомилась с ведьмой. Так уж получилось, что красивые мальчики пригласили меня с подруженьками выпить, закусить и играть в бутылочку, и, конечно, мы оделись во все чистое. Так как никто из нас не пил до этого, набрались мы, как лошади, и на обеде, во время которого нельзя было палиться, не могли попасть борщом не то что в рот, но хотя бы в ложку. Тут нас и приметили и отвели к начальнику лагеря. Разумеется, всех девочек отпустили с порицанием, а меня попросили остаться и долго на меня смотрели.
- Что с тобой делать, Васюхина?
А меня уже начинало тошнить и ничего хорошего я предложить не могла, тем более стенка держала меня все хуже и хуже. Проснувшись в изоляторе, я получила благую весть, что из лагеря меня не выгоняют, а только наказывают. С этого дня я буду жить с ведьмой. Ведьма была воспитательница самых мелких карапузов в лагере. Нет, она не была страшная внешне, но в ней все выдавало прямого потомка Бабы Яги. Когда посмотришь на нее боковым взглядом, ее тело как будто рассеивалось и собиралось вновь совсем в другом облике, что становилось страшно и хотелось к маме. Или выпить, как теперь я уже умела.
Ведьма отнеслась ко мне очень хорошо. Она не ела меня, не воровала моих ухажеров и даже сделала в мою сторону ряд предсказаний, которые, разумеется, сбылись. Единственное, что раздражало – она постоянно знала, о чем я думаю, что я собираюсь сказать, куда я на самом деле пошла, и никогда не звонила моей маме, даже если меня находили за территорией, пляшущей с камнями. Хотя я настойчиво просила у нее помочь с выигрышным номером лотерейного билета, она смеялась и корила меня. Это была сгорбленная старушка, где-то метр сорок от пола, смуглая и совершенно не вписывающаяся ни в лагерные условия, ни в материальный мир. Вместо билета она обещала мне, что я буду очень счастлива, но не сейчас, а точно через столько-то десятков лет, в такой-то день. Я поднапряглась и осчастливила себя раньше, но вдруг это совсем не то? До указанной даты еще много-много лет, и я жду на нее письмо с лотерейным билетом все-таки. Хотя, наверняка, обойдутся открыткой.
Помню, как мы пили йод втихаря, потому что среди отдыхающих прошел слушок, мол, на засекреченной военной базе рядом с нами был сильный выброс радиации. В Питере часто пьют йод по поводам и без, поэтому нас ничего не останавливало от употребления этого божественного нектара по углам, а потом здорового сна в изоляторе. Конечно, здорового – ясное дело, что мы-то уже не мутируем. Слабые желудком отправлялись на тот свет, к маме и хорошим врачам.
Я помню как на прощальном концерте орала со сцены перед всем лагерем «Звезду по имени Солнце», а потом кто-то опять позвонил моей маме.
И все закончилось.